Прекрасный ремонт. Гранит, Miele, встроенные шкафы, зеркала, подсветка.
Мне не нравится.
Не нравится так, что в носу собирается грозовое предупреждение и из под очков – не вытерешь , не подняв оправу, предательские, непонятные этим добрым, новым людям слёзы.
Я снова прощаюсь.
Они ждали меня там, в своих квартирах. Я просто долго не приезжала. Когда не видишь – память добра и статична. Поэтому, меня ждали, а я не торопилась. Наше соглашение – наш способ спасаться от слез и невозможности сказать «Прощай».
Здесь сейчас просторно, светло, фотогалерея молодых, счастливых людей и их детей. Спасибо, что согласились впустить меня в ваш дом. Там, за этой дверью раньше был узкий коридор. Тусклая лампа в оранжевом матерчатом абажуре с ажурной тесьмой. Стул рядом с антикварным комодом, а на комоде чёрный тяжёлый телефон с мутным диском. Рядом, ощерившаяся лохматыми листками записная книжка, помнившаяся все телефоны и дни рождения, хранящая листки отрывного календаря с полезными заметками. Чтобы набрать номер, надо держать смоляной корпус. Я сижу на стуле и упираюсь ногами в противоположную стену. Мягкая, яркая подушка елозит на крашеном сиденье. Рядом дверь в туалет – там, где сейчас роскошная ванная раньше надо было заходить боком и протиснувшись внутрь, так же, боком, закрывать за собой дверь на крючок. Там всегда пахнет сжеными спичками и вот они, сбоку от бачка. Говорят, что стену сломать стоило давно и как так можно было жить неудобно? Целый грузовик неудобных стен вывезли и старый скрипучий паркет тоже. Немного жаль паркет, но, ведь скрипел…Странно, но тогда и не подозревали, что неудобно. Не замечали.
Дальше, где теперь просторная студия и кожаный добротный диван, был коридор, который расширялся до такой степени, что помещается целый холодильник за выступом, а за распахнутыми дверями зала и кухни можно было прятаться и выглядывать на корточках в стеклянные витражи. А вот и кухня! Кухня. Удивительно большая в то время. Наверное, две наши, хрущевские? На стене, в коричневом, темного дерева доме с заветным ключиком – часы-маятник. Они бьют по времени, командуют распорядком неспешного дня. Рядом уместилась стенка с раздвижными шкафчиками, и ещё одни часы в стеклянной сложной оправе. фарфоровый чайник с треснувшим носом. Этот чайник мой друг на кухне – там остывшая кипяченая вода. Чтобы быстрее остыло бабушка наливает в пиалу.Кухня такая большая, что вокруг старого дубового стола можно танцевать, а бабушка ходит от плиты до шкафа и может быть устаёт от постоянного отрезка туда-сюда, мимо огромного окна с незагароженным ничем, кроме столетних тополей видом.
В самом центре, на перекрёстке главных улиц в этом дворе такая тишина и зелень в окнах. Там, напротив, детский сад. Мой садик. Если приглядеться можно ещё разглядеть, как я специально долго стою после прогулки на крыльце и смотрю на окна третьего этажа. Там бабушка машет. Она там всегда мне машет. А я всегда стою и жду, пока меня насильно не затащат внутрь, будут кормить, укладывать спать. А я знаю, что бабушка рядом и спокойно засыпаю в море раскладушек, захвативших весь простор группы.
А если идти не налево, на кухню, а прямо, то там будет зал. Потертый паркет, потёртый ковёр – снимать тапочки перед ковром совсем не помогает. Да меня и не просят снимать. Сами все больше шаркают, спотыкаются о невидимые порожки. В зале стол для торжеств, кресла и диван с зелёными подушками, раздвижная, стеклянная витрина с разлитым перламутром по глянцевым бокам фарфора. Сервиз «Мадонна», его достают по праздникам . А, вот рояль у распахнутой двери балкона. На нем чугунные статуэтки – Каслинское литьё. Рояль оживает и по вечерам бабушка играет и поёт, дедушка только играет. Часто для бабушки. Она делает специальное, задумчивое лицо, зачем-то подбирает хрустальные локоны шпилькой и собирает руки на груди. Поёт на татарском. Поёт так протяжно и звонко, что не понимая слов, ловишь неизведанную грусть и зов кудрявых, уральских просторов.
Они теперь звучат во мне, эти песни. До сих пор не понимаю, до сих пор знаю о чем они. В детстве нет логики и нет осознанной печали – трогает и остаётся только настоящее.
В двух крошечных комнатах, теперь ярких розовая и голубая детская, были спальня на две кровати, между ними старый столик «Зингер» под парчовой накидкой, а в приоткрытую дверь второй комнаты видно, как ссутулившись в своём сером домашнем пиджаке сидит дедушка. Он расставил шахматы и ждёт меня. В окружении полок и книг за стеклом, постоянно читаю непонятные слова про генетику в животноводстве, мелиорацию, листаю книги с чудными петухами и курицами, спрашиваю зачем ему столько книг про животных, если дома даже кота нет. Он что-то рассказывает, а я сразу теряю интерес, не понимаю, «давай лучше ещё в шахматы, только ты больше не поддавайся!»
Намного позже я узнала, что он заслуженный, уважаемый, член того, декан и проректор, а старички в его кабинете тоже заслуженные и почетные. Я до сих пор играю в шахматы. С годами он все меньше баловал лёгкими победами. Лишь однажды и правда выиграла. Он хвалит меня своим старикам, а я сбегаю, не зная, что сказать на полушутливые предложения «может и с нами сыграешь партию?».
А ещё есть кладовка в прихожей. Я в ней прячусь, когда меня хотят забрать домой. пока я не зашла в эту чужую квартиру по адресу моей бабушки, здесь была кладовка, где жили бабушкины духи и шубы, запах, закутанных в платки шапок с гладким атласным нутром.
-Посмотри, как здорово сделали! Посмотри, раковина кухни прямо перед окном и смотрит в зелень и на крыльце садика напротив собралась ребятня…
Смотрю и никто не видит, что вытираю слёзы, шепчу про себя: «бабушка, дедушка, где вы?» Я же приехала!
Светлые стены и блестящий ламинатом пол, перекроенное пространство моего детства, а может, а может где-нибудь там, за покорёженным горизонтом всех земных дорог есть все те места, где мы были счастливы, горды каракулями рисунков, не думали, что завтра может быть не только ожиданием каникул, дней рождений, но и Звонками, переворачивающими жизнь на До и После? Может быть там я снова прибегу по этому адресу, забегу перепрыгивая ступеньки, чтобы звонко прокричать: «Бабушка, я приехала!!!» А она откроет дверь и я брошусь обнимать ее в тусклом узком неудобном коридорчике, боясь отпустить